%d0%b3%d0%bb%d0%b5%d0%b1-%d0%bd%d0%b8%d0%ba%d0%b8%d1%82%d0%b8%d0%bd

Россия собирается провести реиндустриализацию, вступить в новый технологический уклад и развить диверсифицированный оборонно-промышленный комплекс, способный конкурировать на гражданских рынках

России приходится пожинать плоды многолетнего пренебрежения развитием промышленности. Технологическое отставание, зависимость от импорта, низкие эффективность и конкурентоспособность — так, к сожалению, за редкими исключениями можно охарактеризовать нашу индустриальную ситуацию в целом.

Промышленная политика вообще долгое время была табу во властных кабинетах, чему немало способствовали постиндустриальные настроения в элитах развитых стран. Настроения эти, правда, резко поменялись буквально за последние пару лет. Первыми флаг реиндустриализации подняли США, от них стараются не отставать и Европа, и остальной мир. Причем речь идет не просто о возрождении производств на своей территории — мир включился в новую гонку под названием «индустриальная революция 4.0», главными технологическими драйверами которой становятся цифровые и аддитивные технологии, а также робототехника, которые проникают в традиционные отрасли и радикально меняют их облик. Пропустить новую индустриальную революцию для России означало бы расстаться с надеждой на экономический суверенитет надолго, если не навсегда.

Торопиться нас заставляет и исторический момент. Угроза санкций, рост и без того высоких барьеров для трансфера технологий, необходимость обеспечения независимости от внешних источников военного производства — все это оставляет нам совсем немного времени для преодоления ситуации. Приходится не просто платить по счетам, но платить быстро. Власти наши это осознают. Российское правительство стало активно работать на фронте промышленной политики: Министерство промышленности и торговли подготовило соответствующий закон. Президент России Владимир Путин на Санкт-Петербургском экономическом форуме значительную часть своего выступления посвятил промышленной политике, фактически поддержав и сам закон, и важную его новеллу о создании специального фонда развития отечественной промышленности.

Обсудить уже предпринятые и еще только замышляемые шаги в развитии отечественной индустриальной базы мы решили с первым заместителем министра промышленности и торговли Российской Федерации Глебом Никитиным. Но сначала мы попросили замминистра рассказать о его видении нынешних глобальных трендов.

— Я бы все-таки не смешивал одно с другим, реиндустриализацию и новый технологический уклад, то есть индустриальную революцию, опирающуюся на инновации. Это, безусловно, два тренда, протекающие во взаимосвязи и во взаимовлиянии, но тренды разные. Мы для себя осознали и зафиксировали, что инновации не первичны, хотя очень важны. Инновации в отсутствие пространства, где их можно внедрять, не станут тем драйвером к развитию, которым мы хотим их видеть. И в основном это пространство — промышленность (хотя инновации могут быть и в сфере услуг). Если промышленность не в состоянии модернизироваться, если там нет инвестиционной привлекательности, нет инвестиционного бума, то и все остальные направления инновационного развития останутся, к сожалению, на бумаге.

Реиндустриализация потому и началась, что у правительств и у общественности западных стран появилось понимание: виртуальная экономика не является надежной основой для долгосрочного развития общества, обязательно должен быть базис, то есть традиционная занятость на предприятиях или в отраслях, которые производят материальный продукт. Вот почему, на мой взгляд, реиндустриализация как тренд не зависит от технологического уклада.

В рамках, которые задает реиндустриализация, бесспорный приоритет для Минпромторга — производство средств производства, то есть станкостроение, тяжелое машиностроение, энергетическое машиностроение, нефтегазовое машиностроение. Мы хотим, чтобы как можно больше средств производства производилось у нас, чтобы все понимали, что промышленность — это благо для России не только с точки зрения рабочих мест, но и в целом для социальной обстановки. Человек должен быть занят, человек должен себя уважать, он должен гордиться тем, что он может делать.

— Однако новая индустриальная революция диктует свои требования к развитию промышленности…

— Естественно, возврат промышленности сопровождается переходом к новому технологическому укладу и, соответственно, созданием высокопроизводительных рабочих мест, которые генерируют значительно более высокую добавленную стоимость.

В моем понимании (и я думаю, что это понимание не уникальное), новый технологический уклад — это, во-первых, цифровое производство, то есть тотальное проникновение цифровых технологий в проектирование и производство. Это роботизация, безлюдные технологии, основанные на цифровых технологиях и Rapid Prototyping, то есть аддитивные технологии, когда создание продукта происходит не через «убери все лишнее», а путем постепенного наращивания материала, без его потерь.

Поддержку этих и целого ряда других направлений промышленности мы уже превратили в подпрограммы принятой правительством программы «Развитие промышленности и повышение ее конкурентоспособности». Туда входят, например, подпрограмма по развитию промышленных биотехнологий; подпрограмма по композиционным материалам — чрезвычайно важное направление, оно будет многие десятилетия определять новый облик промышленности; подпрограмма по редкоземельным элементам — это межотраслевое направление, позволяющее нам находиться на уровне ведущих держав. Но если говорить о тех направлениях, которые эксперты традиционно выделяют как системообразующие при новом технологическом укладе, — а это, повторюсь, робототехника, аддитивные технологии, цифровые технологии, — то по ним у нас одна подпрограмма готова, две другие в разработке.

— Какие предполагаются конкретные механизмы поддержки этих отраслей?

— Во-первых, через субсидирование затрат производственных предприятий, в основном процентных ставок по кредиту. Очень небольшая доля субсидий распространяется на другие виды затрат. А применительно к цифровому производству мы планируем субсидировать затраты инжиниринговых компаний на приобретение программного обеспечения, причем только в случае востребованности их инжиниринговых услуг промышленностью.

Первый шаг нашей программы — помочь развиться такому институту, как центры коллективного пользования программным обеспечением. Потому что в основном в цифровом компьютерном инжиниринге работают небольшие компании: десять-пятнадцать человек, а то и меньше, рабочая станция, несколько дорогих программных пакетов, которые стоят на этих рабочих станциях, и целевая работа на одного-двух монозаказчиков с длинными проектами. Естественно, покупая программный продукт в виде пяти лицензионных копий, такая компания платит многократно больше денег, чем она заплатила бы, если бы количество лицензий, приобретаемых в пакете, составляло сто или тысячу. И уже есть структуры — прототипы центров коллективного пользования. Например, инжиниринговый центр «Боинг» на Тверской предоставляет в пользование помещение с рабочей станцией, на которой стоит программный продукт. Наши субсидии — стимул, который, как нам представляется, позволит сформировать большее количество таких хабов. При этом несложно спрогнозировать, в каких программных продуктах существует потребность, потому что их ограниченное число.

Второй шаг — формирование масштабных потребителей этих программных продуктов. И наконец, переориентация спроса с импортных продуктов на отечественные. И это уже часть политики импортозамещения.

— И каким образом вы предполагаете проводить эту политику?

— В первую очередь через госкомпании. Производители должны понимать, что, допустим, у компании «Транснефть» или РЖД есть некие планы импортозамещения, и потоки заказов по соответствующим комплектующим или программным продуктам в 2016–2017 годах будут в таком-то объеме переориентированы на внутренний рынок. Это значит, что я как производитель этих комплектующих могу планировать свой инвестиционный горизонт, то есть мне уже интересно вкладывать в себя, потому что я понимаю, что у меня будет спрос.

— Госкомпании уже готовят программы импортозамещения?

— Мы и до последних событий ставили вопрос о необходимости разработки планов импортозамещения, снижения зависимости от импорта, особенно в компаниях с госучастием. И мы всегда говорили о необходимости придерживаться принципа приоритета российского товара при госзакупках. Это достаточно большой объем спроса, и он, безусловно, может стимулировать промышленность, придать серьезный импульс инвестиционной активности. Когда мы работали над планом создания высокопроизводительных рабочих мест, одно из наших предложений было именно такое. Сейчас мы на Петербургском форуме получили поддержку и прямое поручение президента разработать эти планы и осуществить их. Я думаю, что это будет реализовано в виде директив соответствующим органам управления госкомпаний. И эта работа примет уже официальный регламентированный характер. Но я могу сказать, что многие компании без каких-либо официальных обращений, просто понимая направление изменений, которые происходят в экономике, такие вопросы на своих уровнях управления рассматривали.

— Спрос мы переориентируем. А внутреннее предложение существует?

— Если направлять спрос на импорт, то предложение внутри страны не появится. Если будет спрос, будет соответствующий уровень конкуренции, то начнется и инвестиционная активность, будут возникать производства. Я глубоко убежден, что подавляющее большинство продуктов в номенклатуре заказа мы в состоянии производить, более того, мы даже их производим, и производим высококачественно. Но в силу того, что спрос на них незначителен, этот товар оказывается штучным и стоит дороже, чем импортный.

Нужно перейти некую точку невозврата, связанную с объемами потребления, когда уже не нужно будет заниматься протекционизмом или директивным направлением спроса внутрь России, потому что уже сами потребители увидят, что качество и цена наших товаров сопоставимы с импортом.

Сейчас по соотношению цены и качества по большому количеству позиций мы уступаем импорту. Поэтому компании, свободные в своих решениях о закупках, предпочитают импорт. Хотя, например, в станкостроении, о котором я могу подробно и долго говорить, наши станки позволяют решать все задачи заказчика. А проигрывают зачастую за счет дизайна. Ну плохо выглядит станок. При этом точность абсолютно соответствует и надежность абсолютно соответствует. Недаром новая подпрограмма, о которой я говорил, не только про инжиниринг, но и про промышленный дизайн.

— Вы перечислили новые направления, на которых Минпром сейчас сосредоточился в связи с реиндустриализацией. А если брать набор традиционных, известных уже по предыдущим укладам отраслей, там есть какие-то приоритеты у государства?

— Во-первых, такие традиционные отрасли, как фармацевтика, судостроение, радиоэлектроника и авиация, всегда были в приоритете, имели достаточно серьезную государственную поддержку, и у них неплохие результаты. Мы уверены, что задел там хороший и мы движемся в правильном направлении, поэтому надо смещать акценты на те отрасли, которые были в тени интереса государства. Это отрасли, которые сейчас выделены в подпрограммы государственной программы «Развитие промышленности и повышение ее конкурентоспособности».

— Какие это отрасли?

— Подпрограмм, чтобы вы понимали, уже двадцать одна, но некоторые из них посвящены не отдельным отраслям, а, скажем, техническому регулированию или развитию оборонно-промышленного комплекса. А если говорить про отраслевые направления, то это специальное транспортное машиностроение, тяжелое машиностроение, энергетическое, станкостроение, лесопромышленный комплекс, легкая, текстильная промышленность и так далее. И те, которые я уже перечислял: композиционные материалы, промышленные биотехнологии.

— А есть отрасли, которые не являются приоритетными на перспективу в десять-пятнадцать лет? Где не нужно усиленное внимание государства?

— Конечно есть. Вот химическая промышленность и металлургия — они успешно развиваются, они давным-давно в глобальном бизнесе. Понятно, что там большое количество проблем, в решении которых мы участвуем. Но там действуют уже сформировавшиеся компании, представленные на мировом рынке. Поэтому я бы не стал говорить, что они сейчас должны быть в зоне особого государственного внимания.

Поддержка им все равно будет оказываться, но не с использованием прямых государственных вложений, а с помощью таких механизмов, как приоритезация спроса, обеспечение доступности капитала, увеличение горизонта планирования через внедрение контрактов жизненного цикла. Сколько я ни общаюсь с промышленниками, я вижу, что для них самое важное — это понятный, длинный спрос. И когда тебе гарантируют профиль спроса, то могут устанавливать дополнительные требования качества, закручивать гайки, говорить, что каждый год ты должен повышать точность, еще какие-то требования выставлять. Но очень важен именно срок контракта и объемы заказа.

— Сейчас в рамках гособоронзаказа большие средства вкладываются в модернизацию ОПК. Но все прописано до вполне определенного срока. Вот мы дожили до этого срока, все выпущено, армия вооружилась, промышленность модернизировали. А что будет с ОПК дальше? Чем обернется резкое снижение объема заказов?

— Мы с оборонкой постоянно говорим о том, что у вас есть время, чтобы переориентироваться, а у нас есть время, чтобы вовремя понять, способны ли люди, которые руководят ОПК, переориентироваться или их надо менять.

В ходе модернизации ОПК мы модернизируем промышленность и создаем новые мощности, а они должны обеспечить их загрузку, в том числе через диверсификацию своего производственного портфеля, ориентируясь на гражданский спрос. Я недавно в прессе прочитал, что Уралвагонзавод заключил договор, по-моему, с Armored Warfare, производителем компьютерных игр, по имитации танка Т-90 в игре. Понятно, что это история необычная, но знаковая. Она показывает, что ребята смотрят по сторонам и очень активно пытаются в новых точках приложения усилий найти себя. Это здорово. Они делают композиционный вагон-хоппер, они идут в гражданское транспортное машиностроение очень активно. Я с ними сталкиваюсь и в инжиниринге, и в композиционных материалах, и в редкоземах, и везде у них какая-то инициатива присутствует. То есть они настроены на расширение своего горизонта.

Некоторые представители оборонно-промышленного комплекса спрашивают меня, можно ли рассчитывать, что государство и после 2020 года будет им помогать и вкладывать средства в переналадку, в переориентацию. Я хочу им сказать: конечно же, так, как мы поддерживаем ОПК сейчас, мы поддерживать конверсионный тренд не будем. Мы обеспечили предприятиям ОПК серьезную материально-техническую базу, которая дает им сильные конкурентные преимущества по отношению к другим участника рынка. И если их менеджмент даже при наличии такого конкурентного преимущества не сможет стать игроком, значит, они просто не способны руководить. У Минпромторга есть время присмотреться. И здесь важно не проспать. Потому что если действительно в 2020 году выяснится, что люди не перенастроились, то в один момент это уже нельзя будет сделать.

— Появятся ли еще какие-то инструменты промполитики в отношении оборонных предприятий, чтобы помогать, советовать, консультировать? Ведь самим предприятиям сориентироваться во всех глобальных трендах трудно, это скорее задача министерства — начертить основные тренды. А дальше провести аудит этих предприятий, их технологических возможностей и увидеть, в какую сторону они могут двигаться. Это, естественно, должно делать и само предприятие, но с помощью каких-то аналитических и консалтинговых структур, связанных с министерством. Вот вы сказали «робототехника». Но как предприятию, которое какие-то ракеты делает, двинуться к робототехнике?

— Попытка чиновников министерства решить за них, куда им двинуться, и бесполезна, и неправильна по сути, мы явно будем менее эффективны, чем менеджеры на месте, технологи, маркетологи, в конце концов. Да, мы будем делать технологический аудит, чтобы анализировать проекты, которые мы финансируем на предмет оптимальности затрат, оптимальности технологических линий, чтобы они были более универсальными и гибкими. Чтобы они не были заточены исключительно на производство конкретного какого-то изделия военной техники.

Но думать за них, какой продукт произвести, я считаю, неправильно. И указывать, что вы будете производить насосы для «Роснефти», а вы будете качалки, а вы будете у них покупать, невозможно. Поэтому наша задача в чем? В том, чтобы ориентировать спрос больших потребителей внутри страны. Возникнет рынок, а они должны его увидеть.

И оборонные предприятия могут использовать все те инструменты, которые мы сейчас предлагаем гражданке, например стать учредителем компании, реализующей комплексный инвестиционный проект, и получить поддержку от нас по этому проекту. Компании ОПК также могут использовать все механизмы, на которые мы сейчас ориентируем гражданские отрасли в части поддержки спроса.

— А какая поддержка предусмотрена для комплексных инвестиционных проектов?

— Согласно постановлению правительства № 3*, мы субсидируем до 90 процентов ставки рефинансирования по таким проектам. Мы принимаем соответствующее решение до получения кредита. Раньше этого не было никогда. Раньше всегда в силу сложившейся бюджетной практики для получения соответствующих бюджетных ассигнований требовался уже заключенный договор кредита.

А теперь мы говорим: если у тебя проект не летает без субсидий и ты даже в банк не идешь без субсидии, ты можешь прийти сначала к нам и мы готовы, если банк тебе даст кредит, субсидировать процентную ставку. И ты уже с этим решением идешь в банк, получаешь решение кредитного комитета, и возвращаешься к нам уже с решением, и получаешь субсидию. Нам здесь нравится то, что этот инструмент впервые носит стимулирующий характер. Оппоненты могут сказать, что инвестор, может быть, и так получил бы кредит и начал бы проект и без нашей поддержки. Может быть. Но совершенно точно есть какая-то часть бизнеса, которая без нас не пошла бы в банк, и проект бы просто не начался. А за счет нашего инструмента появился проект, появился завод, появилось производство. В том же постановлении прямо прописано, что оно относится к инвестиционным проектам от 150 миллионов до двух миллиардов рублей. Это четкий ориентир на средний бизнес.

— Предусмотрены ли какие-то инструменты для улучшения взаимодействия среднего и крупного бизнеса? Например, идет большой гособоронзаказ, который выполняет тот или иной государственный холдинг. При этом известно, что по некоторым, особенно инновационным, высокотехнологичным, направлениям есть интересные средние компании. Холдинг мог бы вовлечь в выполнение гособоронзаказа эти средние компании, и тогда они тоже стали бы лучше расти. Но сплошь и рядом этого не происходит. Крупная компания ВПК, получив контракт, старается в лучшем случае это среднее или малое предприятие поглотить, а нормального партнерства не возникает.

— Мы активно поддерживаем расширение аутсорсинга государственными компаниями и, более того, сейчас выходим с инициативой установления показателей по увеличению объема аутсорсинговых компаний для оценки качества работы менеджмента. И работаем над утверждением соответствующих программ увеличения аутсорсинга, то есть, другими словами, доли комплектующих, приобретаемых и производимых компаниями, не входящими в холдинги. И будем стремиться к тому, чтобы эта доля расширялась многократно.

Мне кажется, нужно всем дать ориентир на целевой показатель. Допустим, в случае с импортозамещением я считаю, что это 80 процентов к 2020 году. В части аутсорсинга, допустим, 50 процентов к какому-то времени. Сориентировавшись на этот процент, компании должны сформировать план постепенного его достижения. А все органы исполнительной власти при формировании перечня основных показателей для топ-менеджмента должны сфокусироваться на каких-то самых главных. И я думаю, что эти два, о которых идет речь, с учетом текущей ситуации становятся приоритетными.

— В чем, по вашему мнению, основная проблема при реализации планов правительства?

— Недоступность капитала. Вот только что перед вами я проводил совещание с коллегами из МСП-банка. Они мне говорят, что у них есть пример в Приморье, когда процентная ставка составляет, вы не поверите, 80 процентов. А вообще, обычное явление ставка выше 20 процентов, если говорить про региональные проекты. Хотя, когда мы на уровне серьезного банковского сообщества все это обсуждаем, они это отрицают, они говорят: нет, у нас 11 процентов средняя ставка. И на сайте ЦБ именно 11 процентов. Но даже если мы возьмем 11 процентов и попробуем привести эту ставку к реальной ставке, сравнить ее со ставками за рубежом, то мы абсолютно неконкурентоспособны.

Я, например, считаю, что для промышленности нужно основой для приведения к реальной ставке брать не индекс потребительских цен, а индекс цен производителей. В частности, при расчетах по формуле Фишера**, чтобы посчитать реальную ставку. Я для себя сделал такой расчет. У нас индекс цен производителей до нового витка девальвации в декабре 2013 года был практически ноль за год, то есть в промышленности мы инфляцию, можно сказать, победили к тому времени, а ставка все равно была 11 процентов. Это что значит? Это значит, что реальная ставка тоже составляла 11 процентов. А за рубежом от минус одного–полутора процентов до двух–трех. Но даже если вести расчет по индексу потребительских цен, который составляет у нас пять–шесть процентов, и брать консервативную ставку 11 процентов, то реальная ставка для промышленности составит от пяти до шести процентов. Но 11 — это усредненная ставка, по всем проектам: и инфраструктурным огромным проектам, проектам заемщиков с госучастием, которые, естественно, получают ставку меньше, чем в среднем по рынку. Более того, в этот расчет, как я понимаю, входят кредиты регионам. Естественно, если мы говорим про малый и средний бизнес, который в первую очередь министерство выбрало для себя как референтную группу, то у них процент по кредиту оказывается существенно выше 11.

В случае с компаниями среднего бизнеса нужны модели, тут нельзя работать с каждым конкретно в отдельности, потому что их слишком много — и их должно быть много. И для них ставки по кредитам намного выше, чем ставки для крупных получателей.

Пока же у нас около 50 процентов чистой прибыли в целом по обрабатывающим секторам уходит на выплату процентов. Поэтому вспомним, о чем говорил президент на форуме. О том, что кредиты должны быть по ставке инфляция плюс один процент. И к этому надо стремиться, это цель. Для этого могут быть использованы различные инструменты — это и фонд развития промышленности, о котором он говорил, это и субсидирование процентных ставок, которое мы реализуем.

— Давайте немного более подробно остановимся на фонде развития промышленности, который предусмотрен проектом закона «О промышленной политике».

— Цель этого института, если упрощенно, — минимизация всех дополнительных видов расходов, для того чтобы сделать разрыв между стоимостью пассивов и стоимостью активов минимальным. Это должно быть обеспечено тем, что в фонде будут смешаны пассивы, полученные из бесплатных государственных и платных привлеченных заимствований (банковских кредитов), что в результате обеспечит на выходе для проведения активных операций ставку на уровне, который назвал президент.

На базе чего это можно это сделать? Может быть, на базе ВЭБа, потому что ВЭБ — это, во-первых, институт развития с соответствующим мандатом, то есть это не структура, которая должна и обязана работать на максимизацию прибыли. Во-вторых, ВЭБ является специальным субъектом как в сфере банковского регулирования, так и в сфере иных видов регулирования, в том числе в налоговом отношении. И уровень затрат, который будет дополнительно нести ВЭБ по отношению к стоимости пассивов, то есть накладные расходы, связанные с функционированием этого фонда, минимальны. И маржа тоже будет минимальной. В принципе мы с ВЭБом обсуждали этот механизм и достаточно далеко продвинулись. ВЭБ готов на бесприбыльный характер этой деятельности, чтобы его маржа вообще отсутствовала в этих операциях.

Но может быть и другой инструмент. Например, отдельный фонд, но тогда надо формировать команду, штат, плодить какую-то новую сущность. Такой вариант тоже возможен. Мы будем сейчас вырабатывать оптимальный механизм.

— Мы уже упомянули закон «О промышленной политике». Нас радует, что он наконец появился. Но это рамочный закон. Как он будет реализовываться?

— Я бы не сказал, что закон рамочный. На самом деле по сравнению с теми вариантами, которые ранее обращались в Государственной думе, рассматривались общественностью, этот закон носит вполне инструментальный характер. И если бы это было не так, то он бы проходил легче. В некоторых ведомствах согласование закона проходило с очень большим трудом.

— Если не секрет, против каких норм они возражали?

— У нас были разногласия по налоговым каникулам для гринфилдов***, по налоговым каникулам для индустриальных парков, по фондам развития промышленности, то есть по инструментарию возвратного финансирования, по государственной информационной системе и даже по перечислению тех видов поддержки, которые могут оказываться.

Кстати, все, что я перечислил, в законе звучит со словом «может», то есть там нигде не сказано, что будет или должно быть. Поэтому это все либо потребует законов-спутников, либо будет реализовываться через закон «О бюджете». И Минфин, конечно, имеет возможность потом не предусмотреть ресурсное обеспечение, и это не будет нарушением закона.

Необходимо отметить, что в конечном итоге мы нашли компромисс, и 26 июня закон был одобрен правительством.

— Переход к новому технологическому укладу невозможен без адекватного развития науки. Но за последние двадцать лет в прикладной, отраслевой науке случился большой провал. В то время как проблемы академической науки постоянно обсуждаются и властью, и общественностью, последний год происходит серьезная реформа, прикладная наука как будто в анабиозе. Система отраслевых НИИ развалилась. Отдельные компании создали свои научные центры, где-то с университетами взаимодействуют, но единой системы нет. И когда у предприятия возникает проблема разработки новой технологии, очень часто оно не может найти исполнителя и вынуждено импортировать готовую. Есть ли у Минпромторга какие-нибудь планы относительно отраслевой науки?

— В том, что касается прикладной науки, мы должны, во-первых, стимулировать частный бизнес к осуществлению НИОКР, потому что у нас очень большая доля государственных вложений в НИОКР и в науку. А бизнес, к сожалению, вкладывается слабо. Я считаю, кстати, что все, что мы с вами обсуждали до этого, что стимулирует активность бизнес-сообщества и промышленного сектора, будет стимулировать и спрос на науку, потому что, когда шевелишься, когда инвестируешь, когда конкурируешь, у тебя возникает спрос на науку. Что касается государственных вложений, то их эффективность должна повышаться. Мы изобрели специальный инструмент не так давно — перешли от заказа НИОКР, который применялся последние десять лет, даже больше, к субсидированию затрат субъектов промышленной деятельности на науку, то есть мы пытаемся разделить затраты на НИОКР. Но с другой стороны, мы для себя устанавливаем в качестве целевого показателя не результаты научных изысканий, не патенты, а выпуск продукции. Патент патентом, а ты покажи, что ты продать уже сумел. Если промышленность вкладывается, значит, это интересно и мы можем софинансировать, в том числе через субсидирование процентных ставок. Без нас бизнес не вложился бы, а с нами он вкладывается. Но и мы бы без него не вложились, потому что он нам сигнализирует: это важно, здесь стоит вложиться.

Что касается отраслевых институтов, то их отсутствие — серьезная проблема для министерств и ведомств в части осуществления их отраслевой политики. Потому что не на кого опереться: приходит огромное количество каких-то гениальных людей с гениальными проектами, от запуска на Марс до ядерного автомобиля и нужен какой-то институт, на чью экспертизу ты можешь положиться.

Если же говорить об инновационном процессе, то у нас достаточное количество очень интересных и очень эффективных малых инновационных компаний. Это первое. Второе — это крупные компании, которым мы устанавливали целевые показатели, и они у себя внутри создают R&D-подразделения. Туда переманивают лучших специалистов и создают хорошие, серьезные структуры. Просто нужно, чтобы корпорации в этом были заинтересованы и был, опять-таки, спрос за результат.

* Постановление правительства Российской Федерации от 3 января 2014 г. № 3 «Об утверждении Правил предоставления субсидий из федерального бюджета российским организациям на компенсацию части затрат на уплату процентов по кредитам, полученным в российских кредитных организациях в 2014–2016 годах на реализацию новых комплексных инвестиционных проектов по приоритетным направлениям гражданской промышленности в рамках подпрограммы “Обеспечение реализации государственной программы” государственной программы Российской Федерации “Развитие промышленности и повышение ее конкурентоспособности”».

** Уравнение, описывающее связь между темпом инфляции, номинальной и реальной ставками процента: i = r + π, где i — номинальная ставка процента; r — реальная ставка процента; π — темп инфляции. Уравнение показывает, что номинальная ставка процента может измениться по двум причинам: из-за изменений реальной ставки процента и из-за темпа инфляции. Например, если некто получил кредит по ставке 10% годовых, то номинальная ставка составит 10%, но при уровне инфляции 6% реальная ставка составит только 4%. Более точная формула связи номинальной, реальной ставки и инфляции такова:

i = ((1+r/100)х(1+ π /100)-1)*100. При малых значениях переменных формула суммы i = r + π дает хорошее приближение формулы сложных процентов, но по мере увеличения переменных ошибка становится существенной. Скажем, в приведенном примере правильное значение реальной процентной ставки составляет 3,77, а не 4%.

*** Greenfield — новый земельный участок промышленного назначения для строительства индустриального парка «под ключ», находящийся, по сути, в «чистом поле».

Дан Медовников, Александр Механик