%d0%b0%d0%bb%d0%b5%d0%ba%d1%81%d0%b0%d0%bd%d0%b4%d1%80-%d0%bb%d0%b0%d0%b2%d1%80%d0%b5%d0%bd%d1%82%d1%8c%d0%b5%d0%b2

В крохотном кабинете в самом центре Москвы седой офицер запаса Александр Лаврентьев занят подготовкой к всевозможным юбилейным мероприятиям: ровно 25 лет назад, 15 февраля 1989 года, завершился вывод советского военного контингента из Афганистана. На стенах развешаны карты Кабула и Афганистана, фуражка афганского полицейского, бейдж с логотипом НАТО в каком-то массивном чехле и множество других артефактов. Сам он участия в том конфликте не принимал, его с «афганом» связывают поколение друзей-офицеров и работа — возвращать пропавших без вести на той войне солдат уже не существующей Советской армии. Комитет по делам воинов-интернационалистов, созданный в 1992 году при совете глав правительств стран СНГ под руководством Руслана Аушева, фактически единственная организация, которая занимается таким поиском. По официальной статистике, за время боевых действий на территории Афганистана попали в плен и пропали без вести 417 военнослужащих, 130 из них были освобождены в период до вывода советских войск. Судьба большинства остальных до сих пор неизвестна. В долгих и кропотливых поисках каждого отдельного военнопленного Лаврентьев чаще находит могилы с их останками, реже кого-то обнаруживает живым где-то вдали от родины. За 20 лет 30 бывших пленных были найдены живыми, 22 вернулись домой, 8 — остались там же, где их обнаружили.

— Уже 25 лет прошло с момента окончательного вывода советских военных с территории Афганистана. Вы и сейчас продолжаете находить живых из числа пропавших солдат?

— В позапрошлом году нашли одного человека в Голландии. Это сержант Абдулин, башкир из Челябинской области. Он попал в плен и долгое время провел в Пакистане в тюрьме. Туда довольно много переправляли пленных. Люди годами в ямах сидели уже после вывода советских войск. Ведь граница Афганистана и Пакистана — вещь достаточно условная. Когда-то Индия владела этими территориями, потом провели искусственную линию — так называемую линию Гернда. На самом деле это зона племен пуштунов, которые никогда не признавали проведенной границы. «Это наша земля. Почему кто-то ее делит?» — говорили они. Во время войны наши не могли нарушать границу Пакистана, а они переходили ее свободно. В Пакистане были в том числе и лагеря для пленных советских солдат. Часть из них — около двадцати человек — были вывезены на Запад. В этом участвовали как частные лица, так и различные международные организации, например «Врачи без границ» или американская журналистка советского происхождения Людмила Торн.

Выкупали, договаривались и вывозили. В числе переправленных в Европу оказался и Абдулин. Это произошло уже в 90-е годы. Но здесь уже после освобождения о нем никто ничего не знал. Найти его было очень сложно. Процесс занял долгое время. Я действовал через Комитет Красного Креста. Пытались сделать это и по другим каналам — через МИД, другие наши органы.

На Западе с этим очень жестко. Мы даже, когда узнали город, где он живет, — не буду его называть — обращались к ним в мэрию через города-побратимы. Нам ответили, что только после письменного согласия Абдулина на предоставление информации конкретному лицу мне дадут эти сведения. Я полетел к его брату в Челябинскую область, подключил наши контакты в штаб-квартире Красного Креста в Женеве — писали вместе с ними запрос. В итоге все-таки подтвердили: да, это он, пропавший без вести сержант Абдулин.

Мы в комитете сами тоже вытаскивали людей из Пакистана, прямо из тюрем. Был короткий период, когда нам в Пакистане помогала покойная Беназир Бхутто, тогдашний президент, которую потом убили, в Афганистане — один из известных лидеров Бурхануддин Раббани, которого потом тоже убили. Был период такого просветления, связанный с ними: людей просто выводили к представителям комитета и говорили: «Это вот ваши. Теперь сами с ними разбирайтесь».

Уникальный, конечно, был человек. Николай остался у него в отряде личным телохранителем, двенадцать лет там прожил.

— Да, это известная история, ставшая уже сюжетом для российских телесериалов. Расскажите другую — о Бахретдине Хакимове, одном из последних обнаруженных вами военнопленных, который нашел второй дом в Афганистане.

— Там непростая история. Не на все вопросы нашлись ответы. Юридически доказать, что найденный человек — Хакимов, мы не можем. Я с ним встречался три раза. Он излагает каждый раз разные версии своей истории, иногда откровенно бредовые. Да, он рассказывает часть биографии Хакимова, а потом у него включается какая-то «другая программа», и он начинает нести откровенный бред.

— Вы лично давно последний раз были в Афганистане?

— В прошлом году летал туда пять раз, последний раз в ноябре. За последние годы, с приходом международной коалиции, обстановка там сильно осложнилась. Сейчас в Афганистане, по-моему, нигде, кроме Кабула, не встретишь иностранца. Их просто отстреливают. Уже под Кабулом идут регулярные бои. В прошлом году, осенью когда ездил, километрах в восьмидесяти от Кабула три дня шел бой. Талибы оседлали дорогу и долбали все подходящие правительственные войска три дня, потом ушли. Юг страны уже оторван.

Надо понимать, что государства там нет. Центральной власти в стране нет. В каждом регионе — свой лидер. В одном месте это может быть сильный губернатор, как в провинции Балх на границе с Узбекистаном, — такой суровый тафгай Атта Нур, — в другом ситуацию контролируют откровенные бандиты, наркомафия.

— Как вообще сейчас можно попасть в Афганистан, насколько это рискованное путешествие?

— Только самолетом. Другого транспорта за пределы страны нет. Раз в неделю летает рейс Москва — Кабул афганской государственной авиакомпании, но сейчас я летаю через Дубай. Несколько раз добирался через Таджикистан — из Душанбе можно нанять машину до границы с провинцией Кундуз. Сейчас там уже небезопасно.

Осенью был там у наших помощников. Прилетел на самолете — дорога из Кабула через перевал Саланг просто никакая. Слово «отвратительная» не подходит — ямы с мой рост, триста километров надо ехать шестнадцать часов. Зато раз в неделю из Кабула летает старенький Ан-24 — ему, наверное, лет сто. Билет стоит где-то $100. Так вот последний раз друзья встретили на машине, просили не выходить из нее.

— Смотрю, у вас на стене удостоверение с гербом Североатлантического альянса, есть какие-то рабочие взаимоотношения с представителями сил НАТО в Афганистане?

— К сожалению, кроме слов, с их стороны ничего нет. Я пытался наладить взаимоотношения со штабом вооруженных сил, с американским посольством. Реальной помощи никакой. В штабе у меня встреча с руководством так и не состоялась, в американском посольстве в Кабуле меня фактически допрашивали три часа. Пришлось объяснять им, кто я такой, хотя мы ведь не какие-то люди с улицы, мы официальная организация при совете правительств стран СНГ, я член комиссии по делам военнопленных и пропавших без вести при президенте Российской Федерации, меня много лет знают лично в руководстве авторитетнейшей организации ветеранов армии США. Я им даже назвал имена знакомых из посольства США здесь в Москве. Так не сотрудничают. Ветеранские организации — другое дело. И мы им помогаем, и они нам.

В Соединенных Штатах розыск пропавших — дело государства. Причем дело высокоприоритетное. В министерстве обороны есть целое управление, есть целое командование с огромным штатом, с лабораториями, с приличным бюджетом. Ищут пропавших еще с войны в Корее, во Вьетнаме. Недавно у нас на Дальнем Востоке была экспедиция по поиску самолета времен ленд-лиза. Мои друзья-генетики участвовали в этом. Американцы прилетели на нескольких вертолетах, с огромным количеством оборудования. У нас по-другому.

— Афганцы, которые воевали против советских войск, относятся к вам с пониманием?

— Это, может быть, будет не совсем понятно, но да, это так. Я первый раз приехал в Афганистан встречаться именно с теми, кто воевал, потому что у них больше всего информации. Для меня их отношение было шоком. Почти 100% воевавших афганцев, за редчайшим исключением, были рады меня видеть: «Шурави? Советский, да? Слушай, пойдем, хоть посидим, чаю попьем, плов поедим, поговорим. Мы вас уважаем». Это удивительно!

 

 

В Герате, где мы работаем, есть один очень интересный человек. Он воевал все эти годы, лет с пятнадцати. Сейчас миллионер, помогает нам вовсю. Отгрохал там музей огромный — целая панорама, как у нас Бородинская. Отдельное здание специально построил, мозаикой отделанное. Мы часами сидим втроем — у меня там еще великолепный переводчик, пожилой афганец, он служил офицером правительственных войск. Мы беседуем о войне, о мире, у нас мало противоречий. Есть общее понимание, что война — это трагедия, горе всем, тем более та война. 

Приходится убеждать: «Я не правительство. Я в вашей стране один. Вы меня можете сами расстрелять. Меня матери просят найти, ради бога, живого, не живого, хоть косточки привезти». И вот это им становится абсолютно понятно. Тогда, конечно, начинают рассказывать.

Помню, один афганец долго не говорил, где расстреляли солдата. Старейшина кишлака высоко в горах. Он нас долго рассматривал, потом говорит: «Я с тех пор шурави не видел». Мужики работу побросали. Пацанва сбежалась, бачата («бача» на дари — «мальчик, ребенок»). Для них это было событие! Наша Toyota, кстати, недалеко от кишлака свалилась с дороги, съехала по склону — втроем бы не вытащили ни за что. Весь кишлак сбежался помогать, с мотыгами, с лопатами. На руках вытащили и на дорогу поставили. В этом кишлаке нам показали останки Сергея Колесова. Мы его захоронили в Санкт-Петербурге. Родители у него умерли уже. Тетя осталась. Ей еще говорили некоторые соседи, когда узнали, что племянник без вести пропал: «Серега, может, перебежал, предатель». Но мы нашли не только его, но и свидетелей: парень в бою погиб. Просто скатился по склону, и тело не увидел сразу никто. Местные потом его в щель спрятали и камнями заложили. Самое удивительное, что даже его документы нашлись.

Представляете, сколько лет прошло, а он хранил его все это время. Я не понял сначала… А знаете, в чем дело? Ведь у простых афганцев, у них нет, как у нас, каких-то бумаг, документов, паспортов. Для них этот талон был чем-то таким… Очень важным.

— Часто в обмен на информацию просят деньги?

— Иногда просят. К сожалению, присутствие западных войск за пять с половиной лет развратило афганцев. Особенно в Кабуле это заметно. Там и гражданские специалисты, и военные, и сотрудники международных организаций работают. Получают они очень много. Для Афганистана вообще безумные деньги. Поэтому они их там швыряют не глядя. Городские афганцы тоже уже к деньгам привыкли, да и не только городские. Вот был случай: есть место, где, мы подозреваем, находятся останки двоих наших ребят, а мы не можем туда пробиться. Мулла и старейшина кишлака просит $300 тыс. Приехал мой помощник, местный. «Ну ты им объяснил?» — спрашиваю. «Да я им по-всякому объяснял», — говорит. «Ты спроси, они всем кишлаком такую сумму видели когда-нибудь вообще?» — объясняю. Нет вот, уперлись.

— Могут обмануть в такой ситуации?

— Могут. Обманывают, к сожалению, на каждом шагу — обычная ситуация. Иногда человек поначалу рассказывает все, что хочешь, а второй раз встречаешься — говорит совершенно другое. Были случаи, когда пытались раскопать на афганском кладбище могилу и нам принести непонятно чьи кости. Но мы работаем над идентификацией на солидном уровне, собрали более 200 образцов крови для молекулярно-генетических исследований. Иначе уже никак не определишь: останки очень плохие, но ДНК извлечь можно. Потом сравниваем полученные образцы с банком генетической информации, по родственникам. У нас официальные отношения с двумя лабораториями — в Москве и в Ростове-на-Дону. Мы долго этого добивались, чтобы дело идентификации было поставлено на государственную основу. Теперь в Минобороны есть нужные документы, поручения и т.д.

 

Люди, которые с нами работают, ведут подобные исследования уже десятилетия. В Москве — Сергей Глебович Харламов, уникальнейший специалист, в Ростове — Игорь Валерьевич Корниенко, моложе, но доктор наук, написал массу научных трудов. У него сейчас в Ростове 12 останков наших находятся на исследовании. Это в кино сегодня нашли останки, завтра уже ДНК готов, только руки потирают. На самом деле все не так. Тем более с останками, которые 30 лет в земле пролежали. Исследования занимают месяцы, а иногда и годы. Нужно еще извлечь ДНК из этих останков — там же не остается органики. Вот они придумывают новые методики. Мы им помогаем. За счет комитета закупаем препараты дорогие очень. Сотни тысяч на это уходит. 

— На какие средства вы всем этим занимаетесь?

— С 1992 года по 2009 год комитет существовал за счет самофинансирования — да чего скрывать, средств, найденных в основном у друзей Руслана Аушева. Фактически на пожертвования. Тем не менее искали, ездили… В Афганистан, в Саудовскую Аравию… Находились люди, находились деньги. В 2009 году мы наконец сумели пробить долевое финансирование правительств СНГ. Правда, не все подписали и не все платят деньги, но зато и люди до сих пор помогают. Чтобы вы понимали: просто поездка на три недели в Кабул обходится от $10 тыс. и более. Гостиницы в Кабуле, кстати, недешевые, часто охрану приходится нанимать. Втроем, вчетвером поехать выходит уже $20 тыс.

— Среди людей — участников афганской войны немало вполне успешных предпринимателей, людей более чем обеспеченных. Есть ли среди них те, кто вам помогает?

— Этот круг очень узок. Иногда я не хочу понимать, почему для Жанны Фриске собрали десятки миллионов рублей, а когда мы с радиостанцией «Эхо Москвы» проводим марафон по сбору средств на дорогостоящие операции для участников боевых действий в Афганистане, то за неделю собирают только 80 тыс. руб. При том что одна операция стоит сотни тысяч. В основном все наши расходы покрывают люди, которых лично Руслан Султанович находит. Существует круг людей, для которых Герой Советского Союза Руслан Аушев — авторитет.

— Насколько я знаю, у вас есть точный список пропавших без вести на той войне. Сколько их сейчас?

— На сегодня 264 человека. За последние пять лет мы список сократили на шесть человек. Одного живого нашли, трое останков опознали — захоронили одного в России, двоих в Казахстане. Кстати, из Казахстана один, Алексей Зуев, русский, а второй, Абдулхаким Ергишов, узбек. Плюс вычеркнули из списка Валеру Кускова с Украины. Достоверно установлено, где он захоронен, в Афганистане. Маме доведено. Она согласилась, что изымать останки не будем. Есть свидетель, который его хоронил, Александр Левенец. Он живет там сейчас, остался в Афганистане. Он Валеру и хоронил там, на мусульманском кладбище.

Их родство подтверждено юридически. Я взял у сына кровь, а в базе данных у нас уже была кровь сестры погибшего — тети этого парня. Теперь у меня есть акт судебно-медицинской экспертизы — официальный документ правомочный. Тетя на Украине живет, в Харькове. Когда я был в Кабуле, мы устроили телемост. Скайп — великое дело. Пообщалась со своим племянником. Ему за 20 уже, Исмат зовут. В кишлаке всю жизнь жил, у него даже документов никаких не было. Сейчас его перетащили в Кабул. Он срочно учится, потому что даже школу не кончал. Сейчас, наверное, сдал уже за десятый класс. Экстерном все, пашет как проклятый. Ему помогает Общество Красного Полумесяца Афганистана, точнее, лично его руководитель Фатима-Ханум Гаилани. Фактически за свои деньги она его перетащила в Кабул, устроила учиться, одела. Конечно, очень хотел бы, чтобы он приехал сюда, хоть посмотреть. В России мы все это решили бы, но родственники остались на Украине, я не могу за них решать.

Итого за последние пять лет шесть человек мы уже вычеркнули из списка и еще двенадцать останков на идентификации. Опознать нужно каждого, а ведь есть еще десятки людей, которые утонули в горных афганских реках, и тела их до сих пор не нашли. Здесь у меня раньше в кабинете папки лежали на каждого, сейчас все в электронном виде. Любую информацию о каждом мы по крупицам собираем туда.

— А этот костюм красивый на двери откуда у вас?

— Это из Казахстана, национальный костюм. Мы когда хоронили там ребят, я не ожидал такой реакции. В Щученск хоронить Алексея Зуева ездил сам Руслан Султанович, он оттуда родом, а в Туркестан — город такой там есть — хоронить Абдулхакима я ездил. Город с населением 150 тыс. человек жил только этим событием. На площади, где стоял гроб с останками, собрались тысячи людей. Подиум сделали для выступлений. Подошла к микрофону его мать, узбечка, — город узбекский, говорила тоже по-узбекски. Неграмотная деревенская женщина. И говорила так, что у людей на площади, у десантников-ветеранов, у детей потекли слезы. Мне потом перевели, что она рассказывала: у нее было восемь детей, которых она растила, и был среди них самый умный и самый красивый, который ушел тридцать лет назад и не вернулся. «Слава Аллаху, хоть косточки его теперь похоронят, и я смогу спокойно умирать», — сказала эта женщина.

— Сейчас модно искать «духовные скрепы», все упражняются в поисках моральных, нравственных ценностей и ориентиров. За большие деньги снимается патриотическое кино. Как думаете, почему вот эта идея поиска пропавших солдат не стала до сих пор популярной, востребованной?

— Понимаете, этим занимаются люди, которых уже не надо ни в чем убеждать. Нас учили слово «Родина» писать с большой буквы, учили поступать так. Помните, у Маяковского: «Крошка сын к отцу пришел, и спросила кроха: Что такое хорошо и что такое плохо?» А сейчас ни хрена не спрашивает никто об этом.